Несчастные телята

Она услышала от соседей, что дают аванс. И зерно, положенное за работу, и зарплату мама называет коротким словом «аванс». И она всю дорогу до правления шепчет свои молитвы. Молитвы у неё свои, совсем не такие, как у бабушки, потому что у мамы плохая память. Такие даже лучше, потому что понятные, правда, у неё всё вперемежку и проклятия, и пожелания.

На широкой лестнице правления, и в темном коридоре, стоят люди, тихо переговариваясь между собой. Коридор тёмный, потому что все окна остались внутри кабинетов, а свет падает из маленького окошечка, где стоит начало очереди.

Мама не совсем уверена, что ей дадут. Она, расталкивая людей со словами, только спросить, подходит туда, и через головы, подняв подбородок, кричит кассиру. Её лицо при этом краснеет.

—Факиха, мы есть в списке? Или и стоять не надо?

Откуда-то из глубины доносится звонкий голос:

—Нет, вам ничего нет. Даже, даже!

Мама, потолкавшись в очереди перед маленьким окошечком, должна уходить ни с чем, потому что кассирша, крикнула, что в списке, кому полагалась зарплата, фамилии родителей нет.
Иногда она шла к председателю:

—Выпишите хоть сколько-нибудь, чем детей-то кормить?— жалостливо, чуть ли не плача начинала канючить.

Нас отправляли к бухгалтеру, она «выписывала» маме 10 или 15 рублей.

Но чаще председателя не было на месте, а без его приказа никто не мог выдать денег. Думаю, он заранее зная, что будут ныть и жаловаться такие, как мы, уезжал подальше.

Мама сейчас, и минутой раньше, когда она только узнавала на счёт денег— два совершенно разных человека.

Я вижу, как у неё задрожали губы, в глазах появились слёзы. Она натягивает платок к глазам, опускает голову, чтобы люди не видели её слёз. Они расходятся перед ней, будто она идет на казнь. Я слышу шепот за спиной, замечаю жалостливые взгляды. Она берет меня за руки, и мы выходим из правления.

Стыдно-то как, она плачет, как маленький ребёнок. Это она, мама, должна думать, что люди скажут, а сама чуть что, нас начинает упрекать:

— Чего ты ревёшь? Что люди подумают? Вот я в ваши годы каждый день по пояс по сугробам дрова из лесу волокла на санках. Мороз, не мороз, одевалась и шла, а вы…
Санки волокла, мёрзла, не плакала, а сейчас плачет.

Все довольные, счастливые, ждут денег, и ни один человек кроме неё не плачет

Пока идем обратно, мама шепчет уже только проклятия. Проклинает председателя колхоза, хоть он и приходится ей дядей, потом очередь доходит до заведующего фермой, хотя при встрече всегда заискивает перед ним.

Если бы можно было все мамины слова разложить по полкам, то проклятия лежат на самой поверхности и всегда наготове, и звучат скороговоркой.
Если подумать, проклинать надо телят, ни председатель колхоза Рамазан-бабай, ни заведующий фермой Даян-бабай не виноваты, они то живы-здоровы, а именно они, безмозглые телята только родились, жить бы им, жить, но они, один за другим, дохнут, и дохнут.

Новорожденный теленок, как пригонят его в общее стадо, еще ходит, но через какое-то время уже еле держится на ногах, тащится на самом конце табуна, а то и вовсе мы оставляем его под навесом или рядом с оградой, потому что знаем, он все равно никуда не уйдет, там и будет ходить, или лежать. Пройдет несколько дней, или неделя, и он не встанет с места, тогда его за ноги оттащат в сторону, На каждого сдохшего телёнка составляется документ с коротеньким словом «акт», и ветврач с красным лицом Раис-бабай сдает эту бумагу в правление.

Бумага ложится на стол к председателю, а теленка схватив за ногу, отец закидывает в телегу и увозит в большую яму, повыше фермы — в кладбище для скота. Над этим местом повыше деревьев, чёрной тучей часто кружатся вороны и вороны, особенно после папы, кричат целыми днями, любимое их место. Знаю, где это, но отец никогда нас туда не берёт, мы бы и сами не пошли туда. Боязно.

Это называется падёж скота и за каждого теленка мать и отец должны платить колхозу деньги, это называется, возмещать ущерб. Какие деньги у моих родителей? Вот поэтому эти деньги удерживают наперёд, с их будущей зарплаты.

Вот они несколько лет работают, не получая ни копейки.
С каждым теленком, выкинутым в скотомогильник, мы тоже все больше и больше проваливаемся в яму нищеты. Долг, записанный в толстой тетради продавщицы нашего сельмага, по которой мама берет даже не продукты, а самое необходимое, без чего не обойтись, растёт. Родственникам и соседям мы тоже каждому что-то должны, их недовольство тоже растёт.

Родители чаще ругаются, мама так и говорит, достаток мирит, бедность ссорит.

В маме нет хитрости, она что думает, то и говорит.

Колхоз большой, целых три деревни, в каждой— по две-три фермы, гаражи полные тракторов и комбайнов, грузовые машины, председательский автомобиль, лошадей не счесть, гурты коров, свиньи. Ущерб колхоза совсем не заметен, а ущербны — мы.

Домашние телята в отличии от колхозных не ходят, а только скачут, вихляя задом и при этом задорно поднимают хвост.
Мама эту разницу объясняет так:

—Наши молоко пьют, а колхозные— опару. А молоко сдают, план выполняют. От опары у телят живот вздувается. Хоть бы пока окрепнут, молоко давали. Нет же, не дают. Они сразу не могут привыкнуть к грубому корму, вот и дохнут.

А сегодня мы идем, молча, маме не до разговоров, спроси её сейчас о чём-либо, она бы меня и не услышала.
Если всё складывалось удачно, председатель был на месте и пожалев маму, разрешил выдать немного денег, то по пути мы заходили в магазин, но чаще денег нам не «выписывают», тогда ей приходится унижаться перед продавщицей.

Потому что дома нас ждут, думают, что мы получим зарплату, накупим продуктов, хотя знают же, что у нас падёж. Папа ждет сигареты, мама по утрам пьёт густой черный чай с молоком, а мы любим пить чай с сахаром, если нет сахара, то у всех сразу портится настроение. Но на всё нужны деньги.

Сейчас мама зайдёт в магазин и начнёт «унижаться».
Если продавщица даст под запись, она купит сигареты «Приму» или «Север», чай, немного сахара в бумажном пакете и еще спички. Сахара в таком пакете, даже если мама каждому за чаем даст по одному, остальное спрячет, и то хватит на два-три дня. Часто этот сахар становится яблоком раздора.

Сахар мама от нас прячет, дает только к чаю по два кусочка. Иногда она откуда-то достает синеватую, увесистую «кумык* - сахар» (от русского слова комок), папа на ладонях рубит его ровными кубиками и раздает нам. При этом всегда весело приговаривает:

—Кусок твой, больше головы лошадиной, хватит и одного.
Биби не умеет есть сахар, она сразу весь кусок суёт в рот, и все. Чай еще у неё не допит, а сахара уже нет. Вот она протягивает руку в ту сторону, где сидит мама, закрывает глаза и, как маленькая начинает: «Эзт дай, эзт дай!» Сахар она называет неправильно, ну какой это «эзт», это сахар. Тут брат возьмёт и плюнет ей в ладошку. Она и заревёт. Папа возьмёт деревянную ложку и хлоп(!) по лысой башке брата. Если не сильно, он быстро-быстро потрёт голову, если больно, то с рёвом убежит. Тогда нам жалко брата, и мы злимся на отца и локтями толкаем Биби: «Дур-ра, это из-за тебя. Сидела бы тихо, ничего бы не было».

Тогда мама скажет, что никогда не дадите спокойно попить чай, если дословно, то скажет, кровью кормите. Я долго думаю, над её словами,
Как можно кормить кровью, чьей кровью, и почему кровью?

В магазине шаром покати, даже обычного пятнадцатикопеечного серого хлеба нет, зато бутылками в красных фартуках, поблёскивающими серебряными глазками с язычком, заставлены все ящики. Они за широкой спиной продавщицы занимают всю стену с пола до потолка, красиво сложены правильными рядами в ящике, собранном из железных прутьев, такой же ящик рядышком, там сложены темные бутылки

На некрашеном полу, прикрыв торчащие коленки подолом платья, сидит жена киномеханика и скребёт ножом бумажные этикетки с пустых бутылок, потому что принимают только чистые.
Когда предстоит какая-то большая работа по дому, и приглашаются люди для помощи, то мама коротко говорит продавщице:

—Две белых, и одну красную.
Но сегодня она так не говорит.

Перед тем как записать новый долг, продавщица показывает маме запись в тетради:

—Вот было у тебя сорок пять рублей пятьдесят шесть копеек, добавляю еще пять рубля двадцать две копейки, — она перекидывает на противоположную сторону бусинки счета,— итого пятьдесят рублей семьдесят восемь копеек. Запомни, чтобы не говорила потом, откуда взялось! Любите вы просить, а потом удивляетесь.

—Что ты? Что ты? Раз хоть я так говорила. Упаси господь.

—Знаю, знаю я вас. Сегодня что ли за прилавок встала?

Вижу обеспокоенное лицо мамы, понимаю, какие чувства испытывает она, и слушаю внимательно, чтобы запомнить эти пятьдесят рублей семьдесят восемь копеек долга, чтобы ей потом напомнить.

У неё плохая память на цифры.
Раньше, увидев на полках конфет, печенья, шепотом просила купить, а мама отмахивалась от меня как от назойливой мухи. Сейчас я молчу, понимаю, до печенья ли ей, когда такой долг. Долг этот для мамы была, как яма, из которой она хотела быстрее выбраться, но пока не было никакой возможности.

В такие дни любая, даже самая незначительная наша провинность, приводила её в ярость. Ругалась, что мы ничего не бережём, не знаем, откуда что взялось.
Если бы у меня был пистолет, за мамины слёзы я бы убила эту кассиршу, этого председателя, хотя он приходится родным братом дедушки, отца мамы.

Придёт время, я обязательно отомщу всем тем, кто её обижал, унижал, доводил до слёз, и сделаю так, что моя мама не будет ни в чём нуждаться, она будет сидеть дома, не будет нигде работать. Может, если захочет, вязать носки и варежки, сидя спиной к теплой печке.

Но у девочек пистолетов не бывает, они только у смелых разведчиков в кино. Из разговоров старших я знаю, что кино бывает про любовь или про войну.

Из той войны, что показывают в кино, наш дедушка не вернулся домой к жене и к трём своим дочерям. Погиб. Если бы он вернулся, говорить мама, то бы выучилась, хотя бы на медсестру и не работала бы на ферме. Но они его не дождались.

Поэтому она говорит сестрам моим, учитесь, старайтесь, иначе будете как я, всю жизнь на ферме, но они не слушаются, особенно Биби, вторая сестра. Она умеет только плакать, когда её ругают, а потом ругать того, кто довел её до слёз. Она бы может и хотела учиться хорошо, но у неё не получается. Она умеет читать, писать, но некрасиво, но совсем не может запомнить таблицу умножения, решать задачи, и переписывает с учебника с ошибками. Безголовая, кричит ей мама, хотя у неё голова на месте. А бабушка говорит, что ей не дано учиться, поэтому и кричать на неё не надо, но зато она работящая, значит, будет работать. Мама сразу подхватывает:

—Вон — на ферму! Коров доить!

А я уж буду стараться, раз не хочу работать на ферме.

К сожалению и я оказалась неудачливой, мама уж больше не будет брать меня с собой в правление,а возьмет младшую сестру. Пусть она будет удачливой. Главное,когда они будут уходить не расплакаться. Мама ой как не любит, когда она собирается куда то по делам, ревут, может и по голым ногам крапивой похлестать.

Она иногда бывает очень злой.

Мавлида Ахмедьянова.